В Екатеринбурге юристы, ученые и представители бизнеса обсудили, как Постановление Конституционного Суда РФ № 49-П меняет практику антикоррупционных исков и почему подходы судов первой инстанции вызывают все больше вопросов о пределах имущественной ответственности.
7 сентября 2026 г. в «Точке кипения» в Ельцин Центре состоялось практическое обсуждение «Новые реалии бизнеса. Новые правила игры. Антикоррупционные иски после Постановления Конституционного Суда РФ № 49-П».
Центральной темой встречи стали не сами по себе полномочия государства по изъятию имущества коррупционного происхождения, а границы такой ответственности: что именно должен доказать прокурор, какое имущество может быть обращено в доход государства и насколько ответственность каждого конкретного ответчика должна быть связана с его собственными действиями и реально полученной им экономической выгодой.
Одним из ключевых вопросов обсуждения стало Постановление Конституционного Суда РФ от 31 октября 2024 года № 49-П, которое, по сути, сформулировало две модели конституционно-правового деликта, позволяющие обращать имущество в доход государства.
Первая модель — несоответствие имущества законным доходам лица, замещавшего публично значимую должность.
В пункте 3.1 Постановления № 49-П речь идет о ситуации, когда стоимость приобретенного имущества существенно превышает законные доходы чиновника и отсутствуют доказательства законности источников его приобретения.
В этой модели получение незаконных доходов презюмируется: государству не требуется устанавливать конкретное коррупционное деяние, в результате которого появилось соответствующее имущество. Бремя доказывания законности источников приобретения имущества возлагается на самого ответчика.
Вторая модель — имущество, приобретенное в результате конкретных коррупционных действий.
Это уже принципиально иная ситуация. Речь идет не просто о несоответствии расходов доходам, а о конкретном коррупционном поведении: например, когда должностное лицо, несмотря на установленный запрет, фактически занимается предпринимательской деятельностью или управляет бизнесом через доверенных лиц либо оказывает бизнесу незаконное покровительство, создавая условия для получения им экономических преимуществ.
В этой модели имущество обращается в доход государства именно потому, что его приобретение обусловлено совершением конкретных деяний коррупционной направленности.
И именно здесь возникает принципиальный вопрос о доказывании.
Сам Конституционный Суд в пункте 6.1 Постановления № 49-П указывает: когда государство ссылается на конкретные коррупционные действия, предполагается доказывание прокурором самих этих деяний, причинно-следственной связи между ними и последующим приростом имущества ответчика — то есть факта извлечения противоправного дохода.
Таким образом, вторая модель предполагает уже не презумпцию незаконности всего имущества, а необходимость установить цепочку:
конкретное действие → коррупционная направленность → причинная связь → конкретный имущественный результат у конкретного ответчика.
Именно этот элемент стал одним из центральных предметов дискуссии.
Участники мероприятия обратили внимание на существенное расхождение между подходами, сформулированными Конституционным и Верховным судами, и практикой отдельных судов первой инстанции.
Верховный Суд также исходит из необходимости устанавливать участие в коррупционном правонарушении, направленность действий на извлечение незаконного дохода и обогащение.
Однако разобранные в ходе мероприятия реальные дела показывают значительно более жесткий подход.
Вместо установления того, что именно сделал каждый ответчик, какое имущество он получил и как его действия связаны с этим имущественным результатом, суд фактически распространяет взыскание на широкий круг лиц и на весь объем денежных средств, заявленный прокуратурой.
В одном из рассмотренных дел суд прямо указал, что доводы ответчиков о том, что они сами не получали спорные денежные средства, «правового значения не имеют», поскольку каждый из них в соответствующей части допустил совершение акта коррупции или «не пресёк противоправную деятельность».
Именно этот подход вызвал наиболее серьезную профессиональную дискуссию.
Практическим примером проблемы стали два рассмотренных на мероприятии судебных эпизода.
В первом прокуратура потребовала солидарно взыскать с ответчиков 243,8 млн рублей — полную стоимость двух исполненных муниципальных контрактов на ремонт водопровода.
Во втором — 257,8 млн рублей, то есть полную стоимость 46 муниципальных контрактов, исполненных в рамках программы переселения граждан из ветхого и аварийного жилья.
При этом государство получило предусмотренный контрактами результат: водопровод был отремонтирован, квартиры построены и переданы гражданам.
Однако предметом взыскания стала не прибыль исполнителей, не размер установленного незаконного обогащения и не коррупционная составляющая, а вся выручка по исполненным контрактам.
Это ставит принципиальный вопрос о соразмерности антикоррупционного взыскания и о том, можно ли автоматически считать всю стоимость исполненного контракта имуществом коррупционного происхождения.
Не менее острым оказался вопрос о круге ответчиков.
В рассматриваемых делах ответственность распространялась не только на должностных лиц и непосредственных получателей денежных средств, но и на руководителей компаний, номинальных директоров и участников, родственников и других лиц, которые, по мнению суда, знали или должны были знать о происходящем либо не приняли мер для его пресечения.
В результате возникает фундаментальный для права вопрос:
достаточно ли самого нахождения человека внутри определенной цепочки отношений или его осведомленности о происходящем для взыскания с него всей суммы — либо государство все-таки обязано установить конкретное противоправное действие этого лица, его направленность на получение незаконного имущественного результата, причинную связь и размер фактически полученной им выгоды?
Именно второй подход следует из логики индивидуализации ответственности, заложенной в позициях высших судов.
В ходе обсуждения участники пришли к выводу, что Постановление № 49-П решило важнейшие конституционно-правовые вопросы, но одновременно оставило открытыми вопросы, которые сегодня имеют непосредственное значение для бизнеса.
Как определить круг лиц, отвечающих по антикоррупционному иску?
Что именно является противоправным доходом?
Можно ли взыскивать стоимость всего исполненного контракта без определения реального имущественного приращения?
Как устанавливать причинно-следственную связь применительно к каждому ответчику?
Как учитывать реальный вклад, действия и имущественный результат каждого участника?
И наконец, где проходит граница между эффективным изъятием коррупционных доходов и несоразмерной имущественной ответственностью лиц, непосредственно такого дохода не получивших?
Ответы на эти вопросы сегодня во многом формируются непосредственно судами при рассмотрении конкретных дел.
Именно поэтому одним из итогов профессиональной дискуссии стал вопрос о необходимости более четкого законодательного регулирования механизма антикоррупционного взыскания: круга отвечающих лиц, состава соответствующего деликта, правил и бремени доказывания, причинно-следственной связи и соразмерности взыскиваемого имущества фактически полученному.
В обсуждении приняли участие представители юридического и научного сообщества, бизнеса и бизнес-объединений, Уполномоченный по защите прав предпринимателей Свердловской области Елена Артюх. Спикерами выступили Аркадий Майфат, Максим Колесников, Светлана Корабель и Наталья Рузакова.
Главный практический итог встречи: право государства изымать имущество коррупционного происхождения не ставится под сомнение. Но именно масштаб такого полномочия требует особенно точного установления состава нарушения, действий каждого ответчика, причинной связи и конкретного имущественного результата.
В обсуждении спикеры пришли к выводу о том, что необходим четкий закон, устанавливающий правила изъятия, поскольку пока такого регулирования нет, практику во многом формируют суд и прокуратура.
Получить бесплатную